Устойчивые призраки вещей
Авг. 1, 2030
06:55 pm
Никогда не понимала, для чего люди пишут "верхние посты".
А пишут они их, оказывается, для того, чтобы не вступать в ненужные разговоры и не повторять каждому то, что можно сказать сразу всем.
( вроде-как-дисклеймер и общая информация )
Ну, и — традиционное: если вы хотите мне что-то сказать или задать личный вопрос, комментарии под этим постом заскринены навеки.
Июл. 3, 2009
08:19 pm - tri martolod
Всем, кто пропустил в комментах.
Спасибо, ![[info]](http://l-stat.livejournal.com/img/userinfo.gif){kind=small}
shure.
Три молодых моряка отправились в путь, да, отправились в путь, tra la la la di ga tra, и гнал их ветер до новой земли, и бросили они якорь у мельницы, и молодая служанка спросила меня: где мы встретились?.. в Нанте на рынке, мы выбрали кольцо, обручальное кольцо для тех, кто собирается пожениться, и мы поженимся, и у нас будет семья, да, у нас будет семья, tra la la la di ga tra, у нас нет ни дома, ни соломы, ни постели, чтобы лечь ночью, но будем спать на полу, будем жить, как куропатки, что убегают, когда всходит солнце.
Здесь кончается моя песня, кто знает, что дальше — пойте.
Tra la la la di ga tra.
Июл. 2, 2009
11:31 pm - see you or something
Любая история начинается с того, что герой — сильный и отважный, маленький и слабый, не имеет значения — отправляется в путь, потому что плывут, повинуясь подземному ветру, страны и дороги, потому что лёгкие всадники, бесшабашная кавалерия, вечно толкают солнце и землю, заставляя мир вращаться, и он мчится неведомо куда, и однажды сходит с орбиты, но это бывает уже потом, а сперва герой отправляется в путь. Если я не дойду, если в пути пропаду, в продуваемом всеми ветрами новом сюжете, куда ещё не внесли мебель предлагаемых обстоятельств, где скрипит, не скрывая космической пустоты, фанерный задник с плохо прописанной экспозицией, что же мне делать здесь, думает герой, до судорог смущающийся звания, вдруг облепившего его, словно мокрая ткань, видимо, повествования.
Наташа в минувшее воскресенье повела меня в Царицыно, где разноцветный клевер, где липы цветут и сластят случайную жару, где валяются в высокой траве дорвавшиеся до лета столичные жители. Мы шли оврагом к прудам, сопровождаемые распорядительной бабочкой в оранжево-чёрном: вам сюда... сюда, пожалуйста... да, сюда... мы шуршали гравием и прятались в сквозную тень, солнце звенело в крови, ветер гладил по голове, трепал волосы.
Храбрый маленький персонаж с торбой через плечо сделал шаг навстречу сюжету, принимая тропинку как путь, соглашаясь в горе и в радости идти вперёд, любая история и заканчивается тем, что герой отправляется в путь, потому что узор изменился снова, это мы умолкаем, завершив рассказ, а мир лишь переводит дыхание и летит дальше.
Итак, персонаж сделал шаг — а зоркий ловец жизни поднял камеру, и мгновение, не остановившись, сохранилось.
Больше, собственно, мне пока сказать нечего.
Июн. 30, 2009
12:14 pm - перемена ветра
Мы очень плохо умеем прощаться и жить в бессрочной разлуке. Избалованы связью, возможностью приёма и передачи, вечным "ты где?", "ты как?", "ты когда?", всегда рядом, только руку протянуть — контакт, есть контакт, невидимые провода жизни.
А потом происходит разрыв.
С тех пор, как знание о замысле сменилось для нашей культуры поисками смысла, — когда? в XV веке? на рубеже XVI? в маньеристической светотени? — каждый сам себе пишет картину мира, каждый сам себе система, чем выше качество освещения, тем страшнее внешняя тьма, там неизведанное, перед которым испуганно замирал принц-невротик, там то, с чем мы не совпадаем и не бываем одновременны, сказал господин мэр. Знакомый инструментарий негоден, он для здешнего опыта, неподтверждаемая гипотеза — одно из мучений, контрабандой вытащенных из адской воронки.
Если даже без метафизики, если в простых категориях, то плачешь не по выдранному с кровью, плачешь по оставшейся лунке, по собственной боли, честным деревенским причитанием "на кого ты меня покидаешь?", потому что плакать туда, в подразумеваемое, в не освещённое точным знанием, не получится, опять же, таможня не пропускает, запрещено к ввозу, рассыпается на границе.
Но те, кто разучился ощущать замысел, ещё умели прощаться: коммуникация традиционного мира ненадёжна, полна лакун и пробелов, в крестовый поход провожают навсегда, в Новый Свет — тем более, потому что не будет вестей, не будет отзыва, будет только надежда.
Корабль отходит, трогается кавалькада, ты машешь вслед, не зная, видит ли тебя тот, для кого поднята рука, но это и неважно, он знает, что она поднята для него, он машет в ответ, хотя ты не увидишь этого, солнце в глаза, ветер в лицо. У тебя теперь нет ничего, кроме любви, её и даёшь в дорогу — как запас пресной воды, как нечерствеющий хлеб, снова и снова, всегда.
Тому, кто ушёл, быть в новом месте, непостижимо для места старого. Оставшимся возвращаться домой, к делам каждого дня, к скудной жизни, жить её, стоять прямо, исполнять назначенное и порой смотреть в море, за море, в небо, где Иерусалим, зная про себя, что тот, кто отправился туда, там. Больше ему быть просто негде, на этом держится мир.
В Новый Свет, моя радость, в Святую Землю, доброй дороги, попутного ветра.
Июн. 19, 2009
10:40 pm - hold, please
Пока тут побудет вот что, спасибо Misfitу с ютьюба за нарезку — всё так совпало.
Вернусь, когда ветер переменится.
Июн. 15, 2009
03:06 am - прекрасна возвращенья суть
— Нет, — сказал дракон, — он тебя любил.
— Он говорил? — всхлипнула принцесса.
Дракон по-собачьи склонил голову набок и заглянул принцессе в лицо.
— Говорил? Он? Ты же его знаешь, там с формулировкой, тем более с артикуляцией внутренней жизни, беда, ему надо его самого объяснять, чтобы он что-то понял... но я, честное слово, думал, он разберётся. Я старался.
Принцесса обеими ладонями вытерла слёзы и постаралась глубоко вдохнуть.
— Что значит "старался"?
— Рыцарь должен обрести принцессу, — твёрдо ответил дракон. — Герою нужна героиня. У всякой истории есть смысл и итог.
— Какой же смысл... в таком.., — у принцессы опять дрогнули губы, — ...итоге?..
Ящер помолчал, посмотрел на залитый дождём двор замка, на лошадь принцессы, которую держал под уздцы конюший, на придворных дам, готовых следовать за госпожой, потом потёрся щекой о плечо принцессы и сказал:
— Поезжай. Фея-крёстная — это правильный выбор. Будь там, где тебе хорошо, — он улыбнулся. — В крайнем случае, там найдётся и веретено, и яблоко, и всё высшего качества.
— А ты... Ты, пожалуйста, держись, — принцесса обняла дракона за шею. — Ты мне очень нужен.
На мгновение принцессе показалось, что дракон сейчас заговорит, но он мягко подтолкнул её носом в сторону свиты — и принцесса, тщательно выпрямившись, подобрала юбки, подняла подбородок и пошла по мокрым камням к своей смирной гнедой лошадке, радостно тянувшей морду к хозяйке, совсем забывшей в эти дни о прогулках и охоте.
— Меня, как ты понимаешь, — сказал жонглёр, — волнуешь ты.
— Ты, кстати, ел? — строго спросила маркиза. — Хоть что-нибудь? Прикажу подать говядины?
— Ну какая ему говядина сейчас, — вмешался жонглёр. — Ему бы курочку, лучше бы с бульоном. Будешь курочку?
Дракон, смотревший в окно харчевни на то, как на крыльце пухлощёкая пастушка строит глазки рослому усачу-герольду, сопровождавшему маркизу, рассеянно повернулся к столу.
— А?
Жонглёр и маркиза переглянулись.
— Я говорю, — вздохнул жонглёр, — что меня во всей этой истории волнуешь ты.
— Да ведь нет никакой истории, — отозвался дракон. — Уже нет.
— Ты же сочинишь новую! — воскликнула маркиза.
Ящер покачал головой.
— Пусть не сейчас, но потом обязательно сочинишь! — настаивала маркиза. — Ты сможешь, ты не сможешь без этого!
— И она, — подхватил жонглёр, — будет по-настоящему куртуазна. Это я тебе как поющий по кабакам обещаю, ты же мне веришь?
— Дело в том, — задумчиво сказал дракон, — что сочинять я даже не пытался. Я пытался всего лишь рассказывать, и посмотрите, что получилось.
Жонглёр и маркиза снова переглянулись.
— С другой стороны, — продолжал дракон, — всякий сюжет, худо-бедно завершившись, начинает жить своей жизнью. О нём уже поют и пишут другие, каждый на свой лад.
— Я слышал, — мрачно кивнул жонглёр. — Ересь.
— Инварианты. Трактовки, — возразил дракон. — Прочтения. Это как с Тристаном и Изольдой — сколько там версий, ты помнишь?
— Вплоть до белорусского Трыщана и Ижоты? — уточнил жонглёр.
— Хотя бы, — дракон нетерпеливо стукнул кончиком хвоста. — Там огромное число разночтений.
— Но главное неизменно, — твёрдо сказала маркиза. — Напиток, лес Моруа, смерть. Любовь.
— В том-то и дело, — печально улыбнулся дракон. — А если бы эту историю рассказывала Бранжьена? А если бы Изольда Белорукая? Или Марк? У всех были бы разные Тристаны, разные королевы, разные трагедии. Да и любовь тоже, хотя она в куртуазной традиции, в общем, всегда одна, и её мистический смысл...
Тут дракон осёкся и махнул лапой.
Жонглёр и маркиза переглянулись ещё раз.
— И что ты теперь будешь делать? — осторожно спросила маркиза.
— Вернусь домой, — ответил дракон. — Я очень хочу домой.
Он заложил широкую дугу над водой и островами, потом снизился и пошёл к гребню холма, отмечая про себя, что шиповник уже отцветает, но светятся повсюду душистые лохматые липы, белеет чубушник, буйно путается по обочинам донник и мышиный горошек. Он знал, куда ему надо: на тот пятачок среди серебристых кустов, пахнущих мёдом, иерусалимская верба, так они называются, туда, откуда виден Кардоэйль, а Карминаль и Мунсальвеш, разумеется, нет. По счастью, на площадке никого не было.
Дракон легко опустился на задние лапы, сложил крылья, сделал пару прыжков, чтобы окончательно затормозить — и остановился. Воздух над холмом дрожал и мерцал от соловьиного пения, бледное после дневной жары небо наливалось с востока глубокой синевой, прямо над горизонтом её проколола многими лучами одна-единственная звезда. Ящер неловко сел, подмяв хвост, дёрнул головой и завыл.
Какое-то время он просто выл, навзрыд, хрипло, как тоскующая собака, потом лёг всем животом в пыль и зашептал:
— Скажи мне, объясни, ты знаешь, ты же всё это придумал, ты автор, скажи, какой в этом смысл? Кого и чему ты хочешь научить? Я не просил счастливого финала, я никогда его не просил, но почему, почему, почему...
— Не плачь, мой хороший, — сказал рыцарь.
— Уйди, — заскулил дракон, зажмурившись, — пожалуйста, уйди, я же знаю, что это не ты, это я продолжаю тебя рассказывать самому себе!..
— Это я, — вздохнул рыцарь, проведя ладонью по мокрой щеке, на которой остались грязные полосы. — Ты меня рассказываешь, значит, это я.
Дракон поднял голову и посмотрел рыцарю в глаза.
— Я даже не могу рассказать, чтобы ты подошёл и посидел рядом.
— Почему? — рыцарь не слишком уверенно сделал несколько шагов и сел рядом с драконом.
Тот осторожно потянулся поближе, прикрыл глаза и замер.
— Гребень сложи, звероящер, — с явной улыбкой произнёс рыцарь.
— Зачем?
— Гладить буду.
Дракон судорожно вздохнул и опустил острые пластины цвета красной меди, дыбом стоявшие на затылке.
Наверное, рыцарь погладил его, как и собирался, потому что дракону вдруг показалось, что меч в животе растворился и пропал.
— Я не могу тебя ни о чём спрашивать, так? — спросил дракон несколько минут спустя.
— Ты же сам знаешь, что нет, — отозвался рыцарь.
— Но... Автор?.. Он о нас помнит?
Рыцарь молчал, и дракон с ужасом понял, что сейчас откроет глаза — а рядом никого не будет, что рассказывать себе и другим можно всё что угодно, но оно от этого не становится жизнью, оно остаётся историей, словами, не более.
— Главное, чтобы мы его не забывали, — сказал рыцарь. — Ему без нас довольно грустно.
Дракон открыл глаза и недоумённо посмотрел на рыцаря.
— Что мы для него можем сделать?
— Ты же знаешь, — теперь рыцарь уже совершенно точно улыбался, — я плохо формулирую. Ну, допустим, проговаривать — ты же сам учил меня: проговаривай.
— Проговаривать — что?.. — шёпотом спросил дракон.
Рыцарь посмотрел в звонко-синее вечернее небо, на спокойную воду, на цветущие кусты вокруг и как-то очень просто сказал:
— Мир. Себя. То, что есть. Дурное не искупается хорошим...
— ...но и не обесценивает хорошего, — закончил дракон.
Они помолчали.
Потом дракон кивнул, словно отвечая чему-то внутри себя, и произнёс:
— Начнём же рассказ о рыцаре, который отправился в долгий путь лишь ради того, чтобы увидеть чудо...
— И увидел? Увидел? — снова улыбнулся рыцарь.
— Не забегай вперёд, — улыбнулся в ответ дракон.
То было в дивную пору, в начале лета, когда цветут сады и луга, и вместе с ними расцветают в сердце надежда на счастье и отвага для него — надежда и отвага, лучшие дары автора своим героям, куда бы их ни завёл сюжет.
Июн. 13, 2009
07:45 pm - вот теперь всё
Хорошие мои, Антон погиб.
Дальше молчать не имеет смысла, это несправедливо по отношению ко всем.
К вам, поднимавшим поисковый пост в топ и дававшим советы, предлагавшим помощь и утешение, спасибо, мои дорогие, простите, что не сказала этого сразу.
К нам, разрывающимся который день от боли и знания.
А главное — к Антону.
Он заслужил слов, он заслужил слёз и прощания.
Он был замечательный, правда. Умница, быстрый, лёгкий и улыбчивый, валяющий дурака — всегда готовый сорваться с места в ночь, если у кого-то полетел комп или стряслось что-то, в чём Антон мог помочь. Он фотографировал кошек на улицах, замечал смешные вывески, звонил, чтобы рассказать, что только что видел, он радовался миру и радовал его, он делал его лучше.
Пусть ему будет спокойно и хорошо там.
Молитесь о нём и о его родных, им сейчас тяжелее всего.
Спасибо — и простите.
Май. 30, 2009
08:59 pm - окнами на север
В квартире окнами на теневую сторону на закате ложится на стену горячая червонная полоса — солнце входит через балконную дверь, говорит: я здесь.
Шла, увязая в асфальте, как в глубоком снегу, полная гелия голова, прощайте, ноги, не надо начинать, не надо. А у большого автомобиля, у грозного внедорожника в чёрном лаке, сидит на корточках круглоголовый хозяин с бычьей шеей и собирает розовый самокат с кисточками на руле, с корзинкой, с картинками. На сиденье лежат инструменты, играет музыка, сборщик самоката серьёзен, как жрец, сосредоточен, как хирург. Сейчас закончит, возьмёт розовую машинку за рога и пойдёт, подарит дочке, сказало внутри от автора.
Я сама не сказала ничего, я понесла их дальше, могучего чёткого пацана и розовый самокат, понесла сквозь большой и лёгкий ветер, высокое лето, приобщив к сумме смысла, внятного, словно акациевый слоистый мёд, разлитый над городом.
У всех нас где-то внутри, там, в тёплых закоулках головы или загрудинных потёмках, есть место под свет.
Нет света, но есть его ожидание, есть готовность к нему, не то чтобы обещание, но безусловная возможность, вот, здесь оно должно быть... нет, оно ничего никому не должно, но именно здесь, здесь оно станет, отсюда задвижет солнце и светила, упорядочивая мир, вдох-выдох. Оно касается твоих стен, пусть окна глядят на север — ненадолго, из этого касания ничего не следует, оно самоценно.
Просто смотришь, просто видишь, просто есть.
Май. 29, 2009
02:59 pm - marginalia
— В жанре библиографического романа, — дивно оговаривается в мандраже дипломник.
А то, подхватывает внутренний филолог, вся жизнь в этом жанре, по камешкам астерисков, пальцем заложив комментарии, вон он, список использованной литературы, упирается полками в потолок, растворяется в крови, элемент, бушует ею, стихия, до светлого неба ты ходишь по перекрёстным ссылкам от Байетт к Шекспиру, оттуда к сказке, где мяч бросили через церковь, оттуда к Браунингу, and yet —
Dauntless.
Тихий Роланд в кедах, шагаешь вдоль по фабуле библиографического романа, видишь составленные на обочине бутылки, ясно, пили у машины, но отчего-то там две из-под шампанского и две полулитровых из-под нарзана, и вот уже мечтою странной: кто? по какому поводу? см. примечание к стр. такой-то, и дальше мы идём, и видим цветную кляксу, растаяло уроненное как-бы-фруктовое мороженое, кислая медь и кобальт, такой, право, Климт. Или Ван Гон, вон, там ещё жирный мазок жёлтого кадмия, наступив, вытирали подошву.
Поднять глаза от асфальта, увидеть задумчивого молодого батюшку в очках — он прогуливает младенца в подгузнике, чинно, по бордюру, младенец жаждет балансировать, жаждет изучать рыжего кота, лежащего в промытой зелени. Удивиться сумрачной тёплой тишине, чистому маю, взвешенному в ней, словно в глицерине, вот, густо тянет первой акацией, волшебный шар, не урони.
Не уроню.
Куплю после долгого болезненного перерыва пломбир в горьком панцире, хруп, никто не обещал счастья, но это именно счастье, хотя совсем не такое, как хотелось бы, как мечталось бы, как воображалось тогда, год назад — время вдруг сложилось листом, бумажным самолётом, ладно выправилось по сгибам и полетело, полетело невесомо по такой совершенной дуге, что перехватывает дыхание.
Я, набираешь воздуху... вот, набираешь ещё... если — ряд глубоких вдохов без перехода в речь, последовательность ничем не подтверждённых постулатов, всё те же сноски, всё тот же милый жанр библиографического романа, комментарий к тому, что пишется помимо тебя, устойчивый мотив, образ, скрытая цитата, автор не имел в виду того, как мы его поняли, но имел в виду возможность понять и толковать на воле. Это всего лишь ученическая работа, но хотя бы библиография к ней составлена грамотно и с душой.
Жить трудно, писать, брат, ещё труднее — и то и другое непоправимо прекрасно.
Хруп, шоколадная глазурь.
Май. 28, 2009
07:52 pm - вынь ложку
Прабабушка моя Вера Лукинична и прадедушка Георгий Алексеевич прожили вместе больше пятидесяти лет.
И все эти годы прабабушка, уроженка Гродно, выросшая в языковой пестроте и интерференции, говорила "красивéе".
— Красúвее, Вера, — каждый раз спокойно поправлял прадед.
Видимо, в этом весь секрет: не оставлять надежды исправить, но не раздражаться, если не получается.
Секрет в этом, смысл в другом, и о нём — как-нибудь в другой раз.
02:20 am - от имени и по поручению
Дракон просил напомнить юным и одарённым, что цитирование требует кавычек и ссылок, иначе квалифицируется как плагиат.
Также дракон полагает, что быть пойманным на пошлом воровстве серебряных ложечек — не лучший способ разнообразить резюме, тем более, когда ложечки с отчётливым гербом, известным не только герольдам.
Ещё он велел предупредить, что в следующий раз, ежели юное и одарённое не внемлет, придёт сам.
И отнюдь не за ложечками.
12:05 am - докажите, что вы не робот
Форма существования — буковками — продолжается в мозг со всей неотвратимостью.
Оно, возможно, и ничего, и как ещё филологу воспринимать мир, если не в качестве текста, автоматически достраивая заведомым знанием и методологией то, где жизнь ковыряет мыском асфальт, бубнит, глядит на проезжающий автобус с рекламой во весь бок, кривляется, считает ворон, отказывается формулировать, ну вас, отстаньте от меня со своим сюжетом, со своей фабульной арматурой, хочу — значу, хочу — на одной ноге скачу... а филолог любит, чтобы нужное вписать, чтобы буковками. Это был сложный период, и он нас никуда не привёл, поэтому прервёмся, вздохнём.
Составляя буковки, мы отчасти ими становимся, форма мутирует в содержание, привыкаешь кивать юзерпику, потому так хлестнёт иной раз, когда украдут картинку, ходишь по следам, знаешь другой мир в отпечатках. Умом — умом! — понимаешь, что там, по ту сторону монитора, есть жизнь, но она так славно отстрочена по ленте, что, как сказала Полина, приходится постоянно уверять друг друга в своей трёхмерности.
Я размышляла об этом, пытаясь преодолеть с коробкою две двери подряд.
А потом осознала, выплыло на пыльный свет где-то по ту сторону лба, что курточка, которую я застегнула от ветра, духи, которыми я пахну, кольцо на пальце, сумка, из которой преловко извлекла ключи... продолжай загибать пальцы, филолог, выделяя объекты на рабочем столе своей жизни, поразись заново тому, сколько их, явившихся из-за буковок, и тому, что буковки не бывают сами по себе, их бывает недостаточно. Где-то там есть трёхмерная жизнь, и буковками, цифрами в эту жизнь вполне можно попасть — её можно впустить сюда.
И пойти вместе с ней, перепрыгивая лужи, а то и по ним, сесть в кафе, отправить посылку, улыбаться, смотреть, видеть, держать, глаголы-исключения, пусть будет не сюжет, не логика его, не экспозиция-завязка-развитие-кульминация-р
Наберите номер, чтобы подтвердить, что вы человек.
Май. 26, 2009
11:21 pm - ***
Из Медного папа шёл до Рождества шесть километров — а вот, прямо по ЛЭП иди, и будет тебе Рождество — в почти белом бежевом костюме, светлых туфлях, с дипломатом. Рвал ежевику, шёл легко и ровно, командир диверсионной группы, солнце вставало где-то за красными соснами, а мы в Рождестве спали вповалку на полу, на полосатых половичках Тётьманиной работы. Когда он открыл дверь в избу, мама, проснувшаяся отчего-то за минуту до того, сказала: "Смотри, кто...", — и я, разлепив на мгновение глаза, на четвереньках поползла к нему, и я это помню.
Помню овец, зачем-то обтёкших меня толпою в своём целенаправленном движении в хлев, помню, как стояла, остолбенев от запаха, шума и неясности, помню, как прыгнула на белый валун, а он оказался посреди крапивы, первой в моей жизни, непонятной, и помню, как, осознав, что становится больно, стоит шевельнуться, обхватила локти ладошками, замерла и зажмурилась — и с тех пор стою так внутри себя, а оно всё жжётся до волдырей.
У погодок Юльки и Светки были косички и банты, что-то вроде девичьего ордена, а я стриженая, а мне, трёхлетней, тоже хочется, но где же в Рождестве взять ленту? Мама размотала бинт из аптечки, зацепила по пять волосинок с каждой стороны, навязала марлевые бантики... зачарованная собственной неземной красотой, я гляделась в зеркало: накануне меня накусали тверские лихие комары, лицо каменно отекло, заплыло, чистый степной идол — и бантики-бинтики, Господи, про женственность мою и умение привлечь всё было ясно уже тогда, правда?
Не помню землянику, которой были россыпи, не помню пятерых кошек, все Катьки, не помню крепкую избу с крытым на северный манер двором и высоким крыльцом, не помню бутылку водки, которую мы нашли в лесу, пойдя за той самой забывшейся земляникой, бутылку водки, прислонённую к сосне, мистика, это пастух Гена заначил, купив в Медном, и помчался на огород за огурцом, потом стучался в Тётьманино окно, вы ничего не находили?.. не помню баню, в которой ныли Юлька и Светка, а я, войдя, выдохнула: "Как хорошо... Тепло".
Ещё я не помню, но знаю, что старухи в Рождестве ходили дивиться на Колину речфлотовскую фуражку с "крабом", что тётя Маня сечкой рубила в корыте "поросёнку", здоровенному борову, крапиву с молодой картошкой, помоями и объедками — и пробовала, не надо ли соли, что Коля чистил самогон и красил его чаем, что в огород к неведомой Верке прибегал из лесу кабан, как его прогонишь, что хлеб в Рождество, куда повёз нас к своей тётке муж бабушкиной двоюродной сестры, тот самый Коля-речник, привозили раз в неделю, что мама, тихая городская девочка, держалась, держалась, как воспитывал дед, не жаловалась — да и кому?
Я поползла к папе, возникшему в низком дверном проёме, к папе в почти белом бежевом костюме и светлых туфлях, с дипломатом в руке, с пальцами в ежевичном соке, а папа сказал: "Давайте, собирайтесь, я вас увожу".
Этого я тоже не помню, но кто-то внутри меня помнит саму возможность того, что однажды откроется дверь, и меня заберут от комаров, овец и крапивы домой — помнит и вцепляется в собственные локти, и жмурится, и даже не плачет.
01:46 am - подземный ветер
Великий Октавий вернулся
Оказывается, лесозащитная полоса вдоль дороги до Москвы состоит сплошь из сирени и диких яблонь. Белое, розовое, лиловое, почти чернильное размазывается, разматывается на скорости, та-дам, та-дам, сидишь, обняв коленку, смотришь. Соседи мои полегли рано, командированные, выспаться перед столицей, я от скуки заснула в немыслимые десять вечера и, разумеется, пробудилась — пяти не было. Вышла в коридор, чтобы не мешать: вдоль путей слоился туман, выше сияло бледное рассветное небо, били мне в лицо сквозь стекло вдоль земли лежащие лучи, били сквозь бесконечное парение цветущих подмосковных садов, сколько хватало глаз — ажурное, белоснежное, немыслимое.
— Девушка, чего не спите? — шёпотом спросил проводник.
Я молча кивнула в окно. Минут пять мы стояли рядом, в четыре руки вцепившись в подоконный поручень.
Подарок, думала я, всё это — подарок.
Знаешь, Москва, говорила я про себя уже позже, глядя в пёстрое небо над пёстрым пространством, знаешь, я тебя почти люблю, просто странно это произнести. Ночные огни по вертикали и горизонтали, высокие этажи, дороги, ритмичное чирканье рыжего блика по заднему стеклу впереди идущей машины в туннеле, вдруг тюльпаны справа и мужик несёт через дорогу кота, гул, грохот и горячий вихрь в лицо, осторожно, двери закрываются, до чего же ты тайный город, реки под тобой бегут в трубах, дома растут из засыпанных прудов, под землёй гуляют ветра.
Тут надо бы придумать про подземный ветер, сдвигающий незаметно основательные пласты бытия, тут надо бы метафору столбиком с накидом, но на то и Москва, чтобы начать её на том же вдохе ненавидеть густой, как мазут, ненавистью, вымокнуть и утонуть, быть выброшенным на необитаемый для тебя лично берег, поползти — и заново, всё заново, в цикл.
И я не знаю, кого благодарить: город ли за людей, людей ли за город, всё опять вращается и сменяется, как дождь солнцем, солнце дождём, непонятно куда вернувшийся дракон кашляет медленным огнём, варясь на нём же, и перебирает бусины, набранные в волшебной лавочке из разных ячеек. Бусы нижутся, сыплются с яблонь лепестки, пахнет резиной и горячим железом, красноглазым Аргусом глядит пробка, ходит по кругу гривистый долгоногий волк, отряхиваются после ливня липы, мы гуляем, мы хохочем, мы сидим за столом, мы опять попали под дождь, мы опять пропустили поворот — Москва кормит меня куриной лапшой для здоровья и пирогом для радости, Москва поит меня кофе, гладит по щекам, бьёт в живот, любит, не любит, плюнет, поцелует, к сердцу прижмёт, к чёрту пошлёт.
Рано или поздно подземный ветер окажется попутным, тогда и узнаем — куда.
А пока — спасибо, всем спасибо.
Май. 19, 2009
02:09 am - на посошок
Богиня попросила восемь фактов о драконе, а мне не жалко.
1. В три года я пела известную народную песню как "перевоз Дуня держала, переводчика наняла". Года в четыре, опознав буквы на баночке польского конфитюра, решила, что знаю "многостранный язык". Максимум в пять говорила: "Сначала закончу школу, потом университет, потом аспирантуру, потом докторантуру — а потом буду дояркой". Ныне пребываю в шаге от реализации этого амбициозного проекта и тихо думаю, что никто мне не виноват, всё сама.
2. Четыре года у нас было профобразование, учили на секретарей-машинисток на казённых пародонтозных Украинах и бравых Роботронах с почти вертикальной клавиатурой, ах, ундервуд-ундервуд. Удар у меня в результате мощный, а вы повытаскивайте запавшие рычаги, научитесь бить сильно и коротко, пальцы лежат кругло — Катя, вы играете? конечно, играю фывап-эждлор под "Кумпарситу", — ногти выращивать так и не научилась, пилю коротко, под операционную медсестру, красить тоже не привыкла. Редко-редко, в минуты предпраздничного невроза, дракону случается покрыть лаком когти, но это ненадолго.
Да, и мне никогда не делали маникюр — чтобы кто-то.
3. Первое впечатление никогда меня не обманывает — просто я его не всегда слушаюсь. А зря.
4. У меня есть любимая книга, которую почти никто не читал: "Хроники Тенистой долины" барона Дансейни. Иногда так хочется вспомнить вслух про золотой век Испании или закат у селения Нижний Свет — а бесполезно. Очень, очень жаль, что вы не знаете дона Родригеса, если вы его не знаете. Если же чудом знаете, то не надо объяснять, каковы два единственно важных на свете умения.
5. Про еду. Я железобетонно убеждена: грибы не сочетаются с луком. И не уговаривайте. Ещё я никогда не кладу в суп сметану, нет, в борщ тоже, а в творог варенье и фрукты — только зелень и чеснок. Десять лет назад на мне хотел жениться престарелый австрийский адвокат: он, понимаете ли, попробовал моего яблочного штруделя, а в старой Австрии предполагаемая невеста угощала родню жениха именно штруделем, такое было испытание. Этим предложением я горжусь до сих пор.
6. В нашем доме принято читать друг другу вслух: любое понравившееся, просто давно любимое. Я приходила читать маме, когда она чистила картошку, она читала мне, хотя необходимость отпала в мои четыре, папа регулярно возникает в дверном проёме с книгой, чтобы поделиться. Как-то раз, когда коллега посетовала, что практика семейного чтения вслух ушла в прошлое, я машинально возразила и на вопрос, что и когда у нас читали в последний раз, честно ответила: "Вчера. Я читала маме гомеровский гимн к Гермесу". Получилось неловко, это походило на выпендрёж, хотя было чистой правдой.
7. Я всегда хотела жить в доме с садом, хотя бы с клочком земли перед дверью. Сажать алиссум и герань, завести куст шиповника, чтобы по нему скакали синицы. При этом я обожаю свой высокий этаж и вид из окна, не могу смотреть в дерево или, не дай бог, в стену, быстро впадаю в тоску. Хочется на землю — и хочется высоко сидеть, далеко глядеть, но две души живут во мне, ага.
Такое противоречие, предложили бы выбирать, всю голову изломала бы. Хорошо, что не предлагают.
8. Я не видела целиком ни одной серии Хауса и (шёпотом) не хочу, но трижды смотрела по разным каналам X-files и некоторые серии пересмотрю с удовольствием, если будут показывать ещё. Скачивать? Да вы что. Главная прелесть сериала в дозированности.
Возможно, это многое объясняет.
Кто хочет флешмобу, угощайтесь: напишите восемь произвольных фактов о себе.
А дракон стрельбу закончил и покидает вас на неделю.
Счастливо оставаться.
Май. 17, 2009
08:37 pm - ночь музеев/день жж
Волгоградцы приезжали, показали в музее чудо.
У них свет раскрывается веерами, лепестками, пластинами — и по нему струится театральный дым, похожий то ли на облака в горах, то ли на воду подо льдом, и ах, колышется цветная осока, ходят дробные лучи, опускается на голову тебе слоистое извилистое сияние. И музыка. Сидишь, упадаешь, летишь, дышишь, век бы сидел.
Когда бы не публика.
Простите, Степан Николишин и прекрасная женщина, чьего имени не знаю, я — всего лишь небольшой дракон. Моего пламени хватило загасить в противопале двух крашеных блондинок, болтавших о даче, петуниях, мужьях и досках, досках, которые зря пролачили в прошлом году, после зимы всё встало горбом, ну, но до их отпрысков, ёрзавших и гоготавших левее, я просто не смогла дотянуться — а как бы хорошо, хвостом легонько... зачем пришёл? кто тебя гнал сюда, кто тащил силком?.. тук... и вылетает резвое чадо, гыгыкающее, мерцающее мобильником, точно в дверь.
А с другой стороны, подумал дракон, взять бы глупых да учить, ведь кроты, что там, чучела слепышей из отдела природы, глазок нету, душа со слабыми лапками, не держат, мычит, не скажет, мир тупенький, тесный, весь помещается в простые рефлексы, жалко, жалко детей. Это из мамашек уже ничего не выйдет, глухой ночью очки тёмные задраны на темя, самодовольные, жирные, как помои, голоса, а детям-то лет по четырнадцать, ещё не окостенели, ещё можно было бы, можно, подумал дракон — и растворился обратно в космос.
Ровно три года назад дракон в тоске преподавательской доли завёл себе журнальчик.
Так и живём.
Май. 15, 2009
06:57 pm - апология одуванчика
Опасный, опасный сорняк одуванчик, нас водили в парк их выпалывать в порядке трудового воспитания. Физический труд на свежем воздухе, детям полезно, мы собирали цветы, все пальцы в молочном соке, на него тут же садится пыль, бурые пятна, упихивали собранное в большие мешки, и их куда-то увозили. А теперь то ли зеленхоз в упадке, то ли школьники такие, что не загонишь одуванчики дёргать — все газоны в городе светятся, обрызганные солнцем.
Это как-то правильно.
Не розы, нет, не стройные тюльпаны, вот это сорное, бессмысленное, дело даже не в Брэдбери, просто радостная и глупая жизнь.
Правильно, что исчезающе худая девушка самой модельной внешности, резво и размашисто шагающая — бесконечные ноги, бесконечные шпильки — сквозь толпу, несёт у отсутствующего живота большой пакет эклеров из ближайшей пекарни. Бугристых, невесомых эклеров с самым что ни на есть масляным кремом, мне ли не знать.
Правильно, что блондинка лет двух, вся в розовом, целеустремлённо заходит в лужу, подёрнутую сбитыми ливнем с карагачей копейками, как ряской. Заходит и смотрит на маму с папой — без вызова, но с вопросом: вы поняли, родители? Родители, видимо, поняли, потому что хохочут, ломаясь пополам.
Правильно, что пацан лет десяти говорит товарищу: "Она не запрещает, она просто волнуется... Женщина".., — и они идут, пиная рюкзаки, которые тащат перед собой, а не на плечах, где же я уже видела это, идут из школы, клюют из пакетика то ли орешки, то ли сухарики.
Правильно, что там, где среди торговых рядов, за прилавками, была помойка, вдруг сделалась детская площадка с качелями и петуниями, с объявлением на решётчатой калитке: "Вход со спиртным запрещён. Ведётся видеонаблюдение", — и под наблюдением, догляженные, скачут, ползают по лесенкам, катаются с горок пёстрые дети, мамы и бабушки с книжками сидят по лавочкам.
Правильно, что этот май разложил котов и сирень по заборам, сделал быстрое разноцветное небо, ливень, ветер, солнце, всё сразу.
И одуванчики, одуванчики.
Май. 14, 2009
11:55 pm - про что писать не зная про
Решительно не хочется ничего писать.
Хочется читать — Казакова, как бывает часто.
Назначение шагов — вторить нашим мыслям и чувствам, а назначение ступеней — вторить нашим шагам. Так и случилось: мыслей и чувств не было, шаги вторили, ступени были.
На одной из них я вдруг вспомнил, что с одного циферблата время наполовину облезло, словно какая-то темнеющая позолота, обнажив чёрно-багровую поверхность реки. К ней прикоснулся было ветер, чтобы попытаться стать неподвижным, но это ему не удалось, и он так и окаменел в этом неудавшемся положении.
Но, спрашивается: как же я мог вспомнить о чём-то, если не было мыслей, а только ступени? — Сам не знаю. Вернее, не сам
Я думал: неужели белый цвет вспомнится? Чёрный цвет думал: неужели я вспомнюсь? Но оба были неправы: и цвет, и нецвет.
Другая ступень была ещё бесшумнее, ещё каменнее, ещё безумнее. Она напоминала о временах, но не о целых, а как бы наоборот. Вот, например, — нецелое мгновение; десяток таких мгновений составят нецелую минуту, а там, глядишь, и целый нецелый год наберётся.
4-Й РАЗБОЙНИК (доставая из-за пазухи толстенную книгу) Так, раскрываю "Большой справочник" на странице 973-й, и читаю: "Дон Жуан — может быть назван философом по преимуществу, ибо изо всех философов только для него одного философия есть все. У других мыслителей она есть старание постигнуть смысл сущего, у Дон Жуана, напротив, (бросает взгляд на него) само сущее старается стать философией, превратиться в чистое мышление".
Снова дорога, снова в Испании. По ней — двое конных: Дон Жуан и Лепорелло.
ДОН ЖУАН: Лепорелло, не скажешь ли ты мне, где находится вселенная?
ЛЕПОРЕЛЛО: Смотря какая, сеньор.
ДОН ЖУАН: Ну например, ближайшая.
ЛЕПОРЕЛЛО: В том-то и дело, что ближайшей вселенной нет.
ДОН ЖУАН: Что ты хочешь этим сказать?
ЛЕПОРЕЛЛО: Хочу этим сказать, что ближайшими бывают только кабаки и таверны.
то ветер падает с железных крыш вечерних,
то вечер падает с железных крыш простых,
и грезятся мосты чугунные во-первых
и то же во-вторых — безмолвные мосты.
и ночь колеблется: настать или не надо
иль просто выслать звезд мерцающий разъезд?
и медленно стоит вечерняя прохлада —
наперсница времен, разбросанных окрест.
Графиня: Как вам понравился последний сборник герцога Н.?
Он: По-моему, как поэт герцог не состоялся.
Графиня: Неужели?
Он: На зато состоялся как несостоявшийся поэт.
Вот здесь собрано всё, что есть в сети, если вдруг кому.
Май. 13, 2009
03:12 am - the quality of mercy is not strain'd
Когда не уснуть, когда выгорает сердце, нужно что-то большее, чем ты и всё твоё.
Я привычно иду к Шекспиру, читать его, говорить про него и слушать, как говорят те, кто умеет лучше. И в этом — милосердие мира, в том, что такое возможно.
Мастер-класс Джона Бартона с актёрами Королевской Шекспировской труппы.
Увы, только для англоязычных, но для них — бесценно.
1.
( и далее )
Май. 12, 2009
12:52 am - остальное — что куда
Город усыпан белым и зелёным конфетти: облетели абрикосы и вишни, посбивало дождём с карагачей недозрелые копейки, воздух невесом, подняли свечи каштаны, пробуют перламутровое небо соловьи — и сирень. Идёшь по бульвару, захлёбываясь душистыми волнами, мёд на губах, слова на языке, горит наглаженная ветром кожа, кружится, кружится, кружится голова.
Если я, если ты, бормочешь, загибая пальцы по числу возможных ходов, потом улыбаешься, раскрываешь ладони, ловишь мягкие сумерки в горсть, бог с ними, с ходами. Никак, ты опять, говорит внутри милый критик, самостоятельный здравый смысл, хочешь открыть, что счастье — вопрос нарратива, а не фабулы?.. но закипает сиреневый прибой, сладко дышать и быть, незачем оправдываться.
Три квартала не помнишь гравитации и светишься, хмелея от воли, от чуда, от мая, после разрываешься пополам.
Что ж, цена справедлива.
Май. 8, 2009
12:28 pm - полный Шекспир
Шекспира, говорит дракон, в кратком изложении нельзя, в кратком изложении нельзя, в кратком изложении нельзя, напишите это тысячу раз, как провинившийся школьник в назидательном романе.
Знаете, почему нельзя?
Не потому, что дракон — злой древний ящер, который норовит откусить юную голову, не вместившую часть мирового культурного запаса, ах, как можно, они не читали "Макбета"!.. нет, дракону, в общем, глубоко наплевать, насколько косны, темны и обделены будут обладатели юных голов, у него с Тем-кого-мы-называем-на-Ш своя любовь, и он счастлив, хотя из этого счастья тех, кто не захотел, как-то жалко, что ли, какой-то дурной пафос закипает в драконьем сердце: поделиться, приобщить, просветить от слова свет... Шекспир знает что.
А нельзя, не удержав пафос в сердечной сумке, — вот, он гулко ударил в кровь, понёсся по телу, лишая веса и оков, спасайся, кто может, она сказала слово-на-Ш!.. — нельзя, потому что вы же ничего не поймёте, если это будет принц возвращается, ему является, он ходит, говорит, убивает, говорит, умирает. Вы не поймёте как раз того, из-за чего его уже четыреста лет всё читают и читают, ставят и ставят, думают и думают по его поводу и вокруг.
По поводу и вокруг: я давно искала этот мультфильм, вчера я его нашла.
И это хорошо.
Май. 7, 2009
06:05 pm - рассказ, однако, не рассказан — пред вами я ещё в долгу
Жонглёр поклонился и украдкой оглядел слушателей.
Хозяин замка задумчиво кивает, забыв про давно опустевший кубок. Госпожа графиня прикрыла глаза, словно продолжает слушать отзвук музыки, витающий под каменным сводом. Старшие мальчик и девочка, лишь недавно, судя по всему, допущенные к общей трапезе, смущены и взволнованы, мальчик сидит напряжённо, прямо, поднял подбородок и покусывает губу, видно, как переживает, девочка то и дело заливается краской, смотрит на свои сложенные на коленях руки, теребит серебряный наконечник поясного шнура. Учитель детей, про которого сплетничают в людской, что он варит из ртути золото и может читать по звёздам будущее, улыбается чему-то, но только грустно, а замковый капеллан, — рослый силач, когда-то был лучшим бойцом в отряде графа, да ушёл в монахи после того, как пришлось своими руками резать горло коню, сломавшему в горах передние ноги, — не таясь, плачет.
Поодаль сидевших гостей рассмотреть не было возможности — но сидели они тихо, ни слова. Эту живую, дышащую тишину жонглёр знал и любил: она значила, что представление удалось.
— Что с ней сталось, скажи? — спросил, помолчав, хозяин.
— Не могу, господин, — почтительно отвечал жонглёр. — Я знаю лишь то, что она писала своему рыцарю, но судьба её мне неведома.
— Она умерла, — произнесла графиня почти без вопроса в голосе.
— Возможно, госпожа, но я не слыхал об этом.
— Но отчего.., — выпалила девочка, потом испуганно покосилась на мать и осеклась.
— Говори, дитя. Что ты хотела спросить? — ободрил отец.
— Отчего она не избрала другого? — покраснев, спросила девочка. — В замке её дяди наверняка было много достойных рыцарей.
Жонглёр улыбнулся, раздумывая, что ответить юной даме.
Вслед за ним улыбнулась госпожа графиня — и тронула супруга за руку. Тот посмотрел на жену и тоже заулыбался в бороду.
— Оттого, молодая госпожа, — вдруг подал голос учитель, — что любовь не выбирает, выбирает корысть и похоть. А любовь, как солнце, озаряет и достойных, и недостойных, ибо такова её сущность, вечная и неизменная.
Девочка смутилась, покраснела гуще прежнего и вжалась в кресло.
— Но разве любовь, — вступил в разговор мальчик, — не внушают любящему достоинства и добродетели избранника? Разве не такое чувство мы зовём благородным?
— Такова человеческая любовь, сын мой, — ответил капеллан. — Ей нужны опоры и причины, а той, о ком пелось в этой истории, видно, была известна другая любовь, не от мира дольнего, схожая с той, с которой смотрит на чад своих Создатель.., — он помедлил мгновение и добавил:
— Да пошлёт Он утешение этому чистому сердцу.
Когда жонглёр уже вышел на просёлок среди цветущих диких яблонь и шагал, закинув за спину футляр с цитрой и дорожный мешок, радуясь гудению пчёл и птичьему гвалту, сзади послышался стук копыт.
Всадник на сером коне, нагонявший жонглёра, казалось, не видел ни весёлого мая вокруг, ни яблоневого цвета, ни солнца, словно на глазах у него, как у пугливой лошади, были шоры. Жонглёр хмыкнул про себя и на всякий случай отступил в сторону, под яблоню: такой затопчет и не заметит. Однако всадник его не только заметил — он явно не просто так направился по той же дороге.
— Эй, певец, погоди, — окликнул он, подъехав поближе и натягивая поводья.
Теперь, в тени, жонглёр узнал всадника: он был среди гостей в замке, именно с ним хозяин обсуждал давешний турнир и испанских лошадей.
С виду — обычный рыцарь из небогатых, хотя конь, надо признать, под ним справный, хоть и недогляженный, вон, ступает неровно, плохо подкован, эх, что ж ты так с конём, сударь, тебе же без него никуда... хотя нет, рыцарь был не такой уж и обычный. Во-первых, на щите у него сиял червонного золота в лазоревом поле дракон, приметив которого, жонглёр тихо присвистнул — ого, чьи тут люди в глуши ездят! — во-вторых, к видавшему виды шлему была прикреплена вместо султана сухая алая ветка шиповника с кривыми колючками и чудом сохранившимися потемневшими ягодами. А в-третьих, у рыцаря был такой измученный вид, что казалось, он прямо сейчас уснёт, рухнет с седла и не проснётся, ударившись оземь.
— Слушаю, господин, — ответил жонглёр, гадая, зачем понадобился.
— Ты славно пел. И песня была хороша.
— Спасибо на добром слове, господин, но песня не моя.
— А чья? — с неожиданной тоской в голосе спросил рыцарь.
— Говорят, эти слова написаны дамой, страдающей в разлуке с тем, кто ей дорог.
— Скажи, а эта дама.., — жонглёру показалось, что слово "дама" рыцарь произнёс с каким-то сомнением. — Кто бы она ни была, та, о ком ты пел... Она в самом деле существует и в самом деле ждёт своего рыцаря?
— А что тебе в том, господин?
Рыцарь зажмурился, глубоко вдохнул и медленно выговорил:
— Дело в том, что, по-моему, этот рыцарь — я. Всё, что ты пел, было обо мне.
Быстрая ласточка скользнула у самой земли и снова ринулась в горячее небо. Закачались под ветерком яблоневые ветви, роняя блестящие лепестки. Серый конь всхрапнул и мотнул головой, отгоняя назойливую муху.
— Может, и так, господин, — отозвался жонглёр. — Может и так.
— Тогда скажи, что мне делать?
— Это тебе решать, никто тебе не подскажет.
— Никто не подскажет, — повторил рыцарь. — Теперь никто. Скажи мне одно: это не выдумки трубадуров? Эти слова сложила она? Она есть, она живая, настоящая?
— Она настоящая, господин, — сказал жонглёр. — И пока живая. Ты ещё можешь успеть.
Рыцарь коротко кивнул и пришпорил коня. Серый с места взял в галоп, солнце зажгло дракона на щите, всадник на мгновение оглянулся, словно хотел что-то крикнуть, но потом просто махнул на прощанье и помчался дальше.
— Если у тебя, конечно, хватит ума и сердца поступить верно, — вслед ему произнёс жонглёр.
( другая сторона )
03:10 pm - хронос-кенос
Полудурошный феникс-пироман, я всякий раз очень всерьёз совершаю самосожжение — и всякий раз навсегда.
Называйте как угодно: ритуал, истерия, демонстративное поведение, ну да, я не очень уравновешенна, совсем даже нет, и мой бедный трижды убитый журнал есть такое продолжение меня, что иной раз делается даже неловко. Это себя я зачёркиваю, удаляя: а ну-ка, помолчи, дурак, а ну-ка, заройся в землю по самые уши, чтобы слышать мог, а говорить — ни-ни, умри-замри.
Воскресни, тьфу на меня, воскресни, силы воли решительно нет.
С другой стороны, можно и оправдаться: вот, тревожатся же, зовут, если миру не нужен ты сам, дурак, то ему немножко нужно то, что ты делаешь и говоришь, как тебе не стыдно, быстро сделал всё, как было, быстро прекратил расстраивать кого-то... ну, это если перейти в режим самооправдания и поиска поводов. Можно и не переходить стоически, только сам про себя знаешь, что это — безрадостное усилие, а назначить его хоть бы и в кавычках "подвигом" не позволяет тот самый внутренний критик, который не велит себя оправдывать, круг замкнулся, пойди, съешь редиску.
Хрустя редиской, приходишь в ироническое неустойчивое равновесие, во всегдашний приемлемый модус.
И думаешь, что убиться была не судьба: в прошлый понедельник, увидав в ведре у дачной, в капроновой шляпе, тётеньки среди атласных алых и прочих привычных тюльпанов невозможное, многосложное, махровое, костяного бледно-жёлтого цвета нечто, которое ангелы расписывали сухими кистями красным и зелёным, я потянула из кошелька последнюю сотню, дайте, дайте скорее!..
— У меня их только шесть, — пригорюнилась тётенька — заграничные мои читатели, я знаю, что дюжина роз, знаю, но мы тут всё ещё покупаем чётное число цветов только на похороны, и я хмыкнула про себя, вот вам и покойничек, давайте, пусть будет шесть.
Она бежала за мной полквартала, девушка, девушка!.. я нашла седьмой, он маленький, вы возьмите его так, а то нехорошо.
Нехорошо — фундаментальный ограничительный принцип моего неумного мира. Когда нехорошо, надо сделать, чтобы не было нехорошо.
Было ли нехорошо сидеть в углу под ведром и хотеть зачеркнуть себя так же, как ник в ЖЖ, не знаю, но — вот, я сделала, как было.
Комментариев, извините, не будет, мне и так стыдно.
Апр. 26, 2009
04:49 pm
Сколько листов взял, столько и испортишь, такова древняя конторская мудрость, и потому оставшийся вызывает смутное ожидание: что-то ещё придётся написать?
Если зверски искрошить укроп с кумином (зирой, ажгоном, как хотите) и залить маслом, получается такая заправка для салата, что тепличные овощи делают вид, будто они летние, совсем, на дворе клонится к закату пыльный и горячий июль — а на дворе-то еле-еле апрельское тепло, запоздавшее в этот раз. Тут филолог набрал воздуху, завёл глаза, собираясь рассуждать о власти запаха и, шире, ассоциаций... но, поразмыслив, выдохнул и пошёл есть салат.
Чего и вам желает.
Navigate: (Previous 25 Entries)