Если всерьёз и в голову читать список по истории зарубежки средних веков и Возрождения, — а то и других периодов! — можно, сочиняя видео к непритязательной песенке, придумать что-то вроде этого.



И тебе детство Сигурда/Зигфрида, и тебе героическая мифология без всяких вечеров с предвечериями, и лёгкий салат из архетипов.
Кто больше знает — больше видит.
Не счастье ли?..

За два дня я, помимо истории зарубежной литературы и немножко журналистики, рассказала.

В какой стране находится город Страсбург — нет, волшебное словосочетание "Европейский суд по правам человека" не помогло.
На что похожа, как устроена и почему без шуток гуманна гильотина.
Отчего Генрих II Плантагенет не говорил по-английски, хотя и был королём Англии.
Что за формат "в четвёртую долю листа", что за лист, как это всё называется по-латыни — и кто придумал то, из чего вышел Times New Roman.
С чего это лев — царь зверей.
Почему джентльмены привыкли предпочитать блондинок, и почему предпочтения джентльменов не имеют отношения к цвету волос.
Как выглядит готика, которая не с чёрными губами и про кладбище, а, например, пламенеющая.

Я изобразила витраж средствами пантомимы и глазами так ы!..
Разыграла в лицах прибивание тезисов к двери Замковой церкви.
Точно не помню, но, по-моему, вынимала из-под кафедры Пиренеи, проливала из рукава Дунай, творила в воздухе Исландию, Венецию и брейгелево "Избиение младенцев".

( Имею корыстный вопрос )

В теперешних автобусах есть приятное место, отведённое под коляски и негабаритный багаж, прямо против средней двери — там только и можно встать в уголок, носом в стекло.

Так я стою, когда сбоку слышится сухой резкий щелчок, потом ещё один. Снова щелчок, и ещё, и ещё.
Оборачиваюсь и вижу, что на ближайшем сиденье помещается очень бледный мальчик с очень болезненно припухшими тёмными подглазьями, а в руке у мальчика пистолет — игрушечный, но правдоподобный, воронёный вполне.

Мальчик смотрит в окно, потом — щёлк! щёлк! — стреляет по прохожим. Поднимает оружие, упирает рукоятку в ладонь жестом полицейского из кино, потом снова: щёлк!.. щёлк!.. убил блондинку, говорящую по телефону, убил двух парней с велосипедами.

Я вышла на следующей и пошла далеко домой под дождём.
Ибо.

На бетонной стене вдоль железнодорожных путей написано крупно и бордово:

— А себя понимашь?

Именно понимашь, да.
Оракул, судя по всему, недалече.

У моего Кота сегодня день рождения.
Надеюсь, мы с ним когда-нибудь сыграем это дуэтом: он — за роялем, я — на гармошке.



Он лучше всех, если что.
И играет тоже, да.

Что-то удивительно человеческое, я бы даже сказала, человечное, есть в самой идее сериала.

Нет, не в том, чтобы скачать весь сезон и заглотать его за двое суток, жертвуя сном и гигиеной.
Именно во встраивании продолженного вымысла в свою рутину, в том, что каждый день, — или каждую неделю, неважно, — в определённый час твоя жизнь открывается в другое пространство. Словно ты Буратино, и нашлось, куда приложить золотой ключик.

Вдруг начинаешь вбирать в своё сердце кем-то придуманных людей, узнавать их словечки, жесты, страхи, усваивать прошлый опыт. Радоваться за них, бояться, сочинять им, вопреки сценарию, будущее, которое кажется тебе наиболее подходящим... из чего тут исходишь, из набора клише, из отрицания лекал, из бытовой оценки — тоже не так уж важно, главное в другом.

По мне, оно в способности впускать в себя другое и продлевать в другое себя.
Это очень по-человечески, и то, что оно реализуется на поле масскульта, делает всё только смешнее и трогательнее. Люди вообще до тёплых слёз нелепы — со своей потребностью привязываться, с желанием знать, что завтра будет хоть что-то привычное, даже если мир вдруг треснет по швам и осядет, с дурно растрачиваемым потенциалом внимания и любви, которых зачастую не хватает не-вымышленным персонажам рядом. Да, с желанием отождествиться, увидеть себя в доступном зеркале, осознавая и оправдывая в который раз.

( И не только. )

Был у одного хозяина осёл

Многажды говаривала я собаке, что сошью ей клетчатую юбку, возьму бубен, и мы пойдём по дорогам.
В город Бремен, где сделаемся уличными музыкантами.

Понятно, что Бремен здесь вполне условен, как и музыкальная деятельность: если я что и могу в области площадного искусства, то рассказывать и немножко представлять... хотя, наверное, стучать в бубен, обеспечивая собаке ритмическое сопровождение для танца в клетчатой юбке, тоже приноровлюсь. Но дело скорее в альтернативном представлении об окончательном крахе карьеры, устремлений и надежд, который в школьные годы персонифицировался в образе уборщицы, а не то дворника.
Сможет ли человек с филологической научной степенью насшибать на прокорм себе и собаке, рассказывая истории на площади, это уже второй вопрос.

У каждого в дальнем ящике головы хранится, наверное, такое "если вдруг, я"... буду печь бублики, тримминговать терьеров, точить ножи-ножницы.
Личный внутренний Бремен, куда, возможно, ты не отправишься никогда, не сойдёшь с марафонской дистанции Чёрной Королевы, но — знаешь.

( Картинка )

Что остаётся от ЖЖ, спустя шесть лет?

Всё та же потребность знать не одному, не вполне равная каноническому "желанию поделиться". Мир вообще существует только в стереопроекции, в пусть иллюзорном, но объёме, потому что место в голове не столько даже конечно, сколько в голове — и как ни выворачивай глаза по методу королевы Гертруды, увидеть что-либо сложно. Тащишь наружу словами, выговариваешь, но без адресата, — хоть бы и условного, зыбкого, мерцающего, как тут, в ЖЖ: есть он?.. читает?.. а кто ж его разберёт!.. — без адресата любая речь закусывает собственный хвост, превращаясь в хороший символ дурной бесконечности.

Примерно так же мы убеждаемся в собственной реальности — воспринятые.

Дело не столько в общении, в оценке, в поглаживаниях и печеньках, о которых столько разговору.
Но говоришь о своём, о том, что, к несчастью, давно перестало быть объективной реальностью, поселившись в голове, о той части мира, про которую все теперь знают лишь от тебя, и вдруг слышишь:

— Я помню.

Ощущение, что выпустили из тёмного чулана, вот что остаётся от ЖЖ, спустя шесть лет.

Наблюдала интересный феномен сегодня на первой защите дипломных.
Аудитория учебная, кафедра стоит на обычном столе, из-под него видны ноги, от середины лодыжки примерно. Выходят девочки-дипломницы — как одна на довольно пыточных каблуках, выходят оппоненты, наши преподаватели, — сплошь плоская подошва, у всех.

Кому торжество, кому дома в тапочках.

Журналу моему нынче шесть лет, но каблуки надевать не стану, уж простите — праздник себе испорчу.

Кому-то рассказывала во сне про книжку, по которой снимают вот прямо сейчас фильм.
Рассказывала с воодушевлением, книжка по-английски, даже помню обложку, — яркую, со стилизацией под критские стенные росписи, — очень она мне понравилась, по каковой причине экранизация вызывает опасения.

Начиналась книжка вполне детективно, с убийств женщин в различных странных обстоятельствах, постановочных, прямо скажем, убийств. Одно тело засыпано золотыми монетами и мелкой ювелиркой, найдено на кровати. Другое — у бассейна, в цветах и водорослях, причём след к нему идёт из воды. И как-то понемногу выясняется, что убивали не люди, а, похоже, греческие боги... тут сон стал размываться, двоиться, определённости нет.

У меня странное ощущение, что я нечто подобное читала наяву.
Только найти не могу, запрос не сформулируешь. Боги — они много кого убили, поисковики с ног сбиваются.

Я понимаю, что иногда банан — это просто банан.
Но мне одной кажется, что голубой цветок Брюса Уэйна отчасти происходит от такого же растения Генриха нашего фон Офтердингена?

А вообще меня просто греет мысль, что создатели комиксов и прочей массухи — люди тщательно образованные и потому раскладывают по своей продукции пасхальные яички для тех, кто понимает.

Периодически я захожу в парфюмерный магазин воровато пшикнуть себе на запястье из тёмного флакона — мужской аромат, который в моём рукаве начинает через какое-то время пахнуть ватманом, тушью, гуашью и цветными карандашами... стенгазетой, шестым классом, ящиком письменного стола, где лежат синие тома англо-русского Гальперина, обёрнутые в линялую миллиметровку мамины геологические словари, лента для пишущей машинки и стопка копирки в картонной папке.
Особое счастье, так не объяснишь.

Только нынче дёрнул кто-то поиграть в модную даму: взять бумажечку, я даже знаю слово "блоттер", но с чего вдруг, не промокашка ведь?.. и, как они это называют, затестить что-то из новинок. Бог с ней, с новинкой, леденцы и леденцы на стеклоочистителе, но я стою, помахиваю, эээ, блоттером, и вдоль меня проходит уборщица, натирающая до драгоценного сверкания полы.

— Нет, — говорит вдруг. — Не ваш аромат, прямо вот сразу видно...

Я робко приосаниваюсь, как велел классик, и тут меня добивают:

— Это должны такие миловидные барышни носить...

"А не ты, — подсказывает любезный внутренний голос, — старый крокодил".

Хотя, продолжает внутренний голос тем же глумливым тоном, когда мы с ним выходим из магазина, почему именно старый крокодил антонимичен миловидной барышне? Можно так: а не ты, киборг-убийца.
Или, например, не ты, смутная чупакабра.
Разумный орех из дальнего космоса.
Красноухая собака из-под холма.

Горшочек, не вари.

Эту фламандскую, середины XIV века, рукопись "Романа об Александре", хранящуюся в Бодлеанской библиотеке, я люблю нежнейше.
Во-первых, там такие миниатюры, что хочется в них жить — даже если там, как выше, происходит смертоубийство. А во-вторых, там маргиналии, отдельная моя страсть.

Иногда они связаны с сюжетом, изложенным на странице: в тексте про Александра и амазонок, на нижнем поле солдаты предаются куртуазным и не очень развлечениям с прекрасными воительницами, а потом спасаются из их лагеря бегством.

Но куда чаще на полях происходит совершенно отдельная, деловитая и дивная жизнь.

( Поглядеть, какая. )

Меня отдали в школу в шесть лет, для восемьдесят первого года то было достаточно необычно, но речь не о том.
Читать и писать я уж умела, но слабенькая лапка не справлялась с чистописанием — прописи мои выглядели, как руины Сталинграда.

Учительница Татьяна, кажется, Александровна — я перешла во второй класс в другую школу, не помню, — утешала маму: "Она ещё маленькая, рука не устоялась, будет писать чётко", — мама-перфекционистка всё-таки несколько переживала.

Но однажды я переписала стишок из пособия.
Первые две строки к вящей матушкиной радости были начертаны вполне сносно, даже с должным наклоном:

Шла с базара кошка,
У кошки — лукошко.

Однако мама радовалась преждевременно: выяснилось, что ребёнок может или красиво, или с умом. Далее следовало тем же близким к идеальному почерком:

В нём пдрки уткам:
Таки на лаки.
В нём пдрки свинкам:
Шупки да шабки.
Курам — ботнки,
Мыйкам — картнки.

И, для спасения от немедленного инфаркта, завершение:

А для вас, малыши,
Краски и карандаши.

Стишок я помню наизусть.
То, что или красиво, или правильно — тоже.

Прошло тридцать лет, но это ничего не меняет.
Ни-че-го.

С дежурства по заочному отделению, наговорившись до звёзд в очах про и тебе эстетизм, и тебе классицизм, и про Дарвина с Ницше, — а что делать, если сами хвостоносцы молчат? — бреду по жаре, изнемогая. Встречная дева на долгих ногах, — очки у девы стрекозьи, волосы водопадом сверкают до локтей, — яростно втыкая шпильки в асфальт, машет рукою экспрессивно.... поравнявшись, понимаю, что другой рукой дева держит возле уха телефон, в который говорит:

— ...ну, я же умный человек!.. я же так не могу!.. Я влезла в его телефон, а там этой Тани — сплошь, сплошь...

"О Заратустра", — сказали на это звери.

Среди ночи раздаётся басовый гул, прерывистый рокот, человек, привыкший к воплям у круглосуточного магазина под окном, вывинчивается из расшатанного сна, включает лампу и видит сквозь тахикардическое мерцание шершня, бодающего стену под потолком.

Всё насекомое, случайно вошедшее в жильё, подлежит накрытию банкой с последующим подсовыванием твёрдого плоского листа, например, открытки, и вынесению на балкон для выбрасывания за борт. Но у тебя, дурак, живущий бездомовно, нет банки. Банка — это запас, основательность, предусмотрительность и попечение о временах грядущих, скудных и грозных, а ты, ты стоишь, зыбкий и бессмысленный, необычайно ясно видишь темноватое брюхо пришельца и зачем-то помнишь словосочетание "общественная оса".

И единственной снастью на осу оказывается в результате винный бокал богемского стекла, с которым наперевес ты лезешь на тумбочку, приговаривая "сиди-сиди-сиди", что за манера — разговаривать с бессловесными тварями, пусть и общественными?.. которым накрываешь, невесомый от затаённого дыхания, это прекрасное и жуткое, трещащее, словно костёр.

Дурак дураком, с шершнем в бокале, стоишь на балконе, глядишь, как зеленеет на востоке небо, втягиваешь мытый предутренний воздух с тополиной горчинкой, с черёмуховой сладкой пенкой, слушаешь далёкий шелест колёс. Шершень сидит торжественно, искажённый стеклянным сводом, словно именно это и имел в виду. Когда ты уберёшь открытку и выплеснешь его в ночь, он даже не улетит, он исчезнет.

А ещё ты всегда знал, что по ночам они спят.

Те, кто достаточно давно и внимательно меня читает, знают, что я не верю в стратфордского Шекспира.

( More, more, I prithee, more. — It will make you melancholy. )

Интересно, хоть кто-нибудь поймёт, что имел в виду этот итальянец, иллюстрировавший "Древнюю историю до Цезаря" в середине XIV века, и старательно имитировавший его француз столетием позже?



Немцы в том же XIV веке гораздо точнее представляли себе изображаемое, как ни странно.

( В чём можно убедиться, проследовав под кат. )

Интересно, сколько жанровых дальтоников обнаружилось вокруг в связи со "Шпионом".
Нет, можно не любить комикс и считать, что всех производителей комиксов и комиксоподобной продукции надлежит отправлять на общественные работы, но предъявлять комиксу претензии в стиле "троллейбус под таким номером никогда туда не ходил, и вообще он автобус, потому что троллейбусы появились уже после войны"... товарищи дорогие, а там Дворец Советов посреди Москвы стоит и ланговские дирижабли парят в небесах, имитирующих мозаики станции Маяковская, это ничего?

Кот, вот, написал весьма разумное, на мой взгляд, объяснение, отчего так.

Только оно куда шире и глубже, если присмотреться.
Я сама билась в истерике, когда Петерсен выгнал из-под Трои богов и сделал Брисеиду дочкой Приама — но там был изуродованный миф, перекроенный для чего-то сюжет. Будь "Троя", как у Бена Бовы, изобретательной, хоть и дикой, вышивкой по краям Троянского цикла, я бы только веселилась, но походя убитого Менелая не-забуду-не-прощу. Дело в том, что про Агамемнона, Энея или благочестивого Галахада не надо ничего сочинять, про них уже написали, возьми да сочини своего персонажа в предлагаемых обстоятельствах, если хочется — вон, сэр Вальтер Скотт сочинил же Айвенго!..

( дракон встаёт за кафедру )

Посмотрели рыцарский роман про Эдгара Алана По.
Я очень, очень признательна сценаристам Бену Ливингстону и Ханне Шекспир (sic!) за распиливание Гризволда маятником, кто-то должен был, но имею вопрос, даже не один. Нет, не историко-литературного и не текстологического свойства, естественно-научные и криминалистические.

А почему доктор, желая извлечь пулю из плеча полицейского, просит магнит, чтобы пулю найти? Как это технически происходит? Пуля сидит глубоко в теле, едва ли она звякнет о магнит, если поднести его близко. Чего я не знаю?

А почему в 1849 году, когда опиум на каждом шагу продают, — речь о пристрастии По к оному шла чуть раньше, — хирургического пациента надо обезболивать виски? И зачем его лить на подушку?

А как можно имитировать лапу орангутанга при удушении жертвы, чтобы воспроизвести "Убийство на улице Морг"? Руки убийцы потом показывают, обычные руки.

Ум гуманитария, взбодрённый гротесками и арабесками, кипит.
По дороге домой в магазине увидела вот это —

( удивительное средство )

Резиновые сапоги — это примерно как iddqd.
Девушки крадутся на цыпочках, наступают на каблук, исхитряются... а я в своих васильковых немыслимых ботах иду победительным маршем, разве что не прыгаю от полноты победы, как дитя лет четырёх, устремившееся в центр глубочайшей лужи и там уже — осуществившее к ужасу бабушки.

— Мааа-лыш!.. Мааа-лыш!.. — взывает с крыльца колбасного ларька продавщица.
Куртка накинута, на ногах тапки, на минутку вышла из-за прилавка.
— Мааа-лыш!.. — и, вытянув руку, пальцы щепотью, звучно целует вечерний синий воздух.

На том берегу переулка, возле другого колбасного ларька, лежит пёс размером с этот самый ларёк. Видимо, прабабушка согрешила с кавказцем: стог роскошной, хоть и грязной, шерсти, ноги толщиной с мои, хвост, огромное опахало, шлёпает по слякоти — Малыш реагирует на зов.

— Люююсь!.. — подаёт голос продавщица второго ларька. — Так его что, Малыш зовут?..
— А они у меня все малыши, — отвечает Люся.
В руках у Люси пакет с колбасными обрезками.

Полный дорогого стекла магазин: белый пол, высокие окна, хрустальные люстры, вазы и бокалы.
Льётся музыка, продавщицы порхают бабочками, самый объём искрится и дрожит радугами, свет ломается в гранях и круглых боках товара, пляшет на подвесках.

Дизайнер интерьера был изобретательный недоумок, потому что всё это хрупкое сияние расставлено не на стеллажах или витринах, но на невразумительных этажерках в обязательном стиле "прованс", повёрнутых друг к другу под причудливыми углами. Расстояние между этажерками — шаг-два.

Я ищу бокал определённой формы. Бокалов сотни.
Шаг-два, поворот, не задеть фужеры, шаг, два, поворот, не снести рукавом графинчик, шаг, два, поворот, шаг, два, раз-два-три, неуклюжий зверёк ящерь ритмически кружится по торговому залу, неумолимо попадая в музыку — потому что играет, разумеется, Штраус, разумеется, "На прекрасном голубом Дунае", это когда же мироздание упускало шанс так развлечься.
И — раз-два-три, раз-два-три, в резиновых ботах, в закатном солнце, закусывая губу от пузырящегося в груди смеха.

— Хорошо вы танцуете, — отметит стоящий у кассы импозантный господин лет восьмидесяти.

Его сын с женой выбирают вазу, он присутствует, осеняя мероприятие.
Кремовый плащ, кашне в мелкую клетку, эдак заломленная бровь, дивные усы, запах вишнёвого табака — а, в руке у него трубка, хоть и не горит, конечно, он ею дирижирует.

— Это просто вальс, — пожимаю я плечами. — Оно само.
— Женщина, танцующая вальс в резиновых сапогах и с рюкзаком на плече, это, я вам скажу.., — трубка описывает дугу. — Женщина!

— Папа, не вяжись к девушкам, — вздыхает покупающий вазу.

Господин с улыбкой поднимает руки: всё, дескать, всё, я — паинька, и я танцую на улицу.

Апрель начался всерьёз, уже завтра боты могут не понадобиться.
Та-ра-ра-ра-рам та-рам-пам-пам.

Так называемая Библия короля Иакова, английский перевод начала XVII века, есть источник бесчисленного множества цитат, аллюзий — и кошмаров переводчика, потому что текст, мягко говоря, не совпадает с русским. Жемчуга, они же рубины — и кораллы, кораллы! — я тут уже поминала, но это ещё не самое замечательное.

Вот, к примеру, книга Иова, глава 30, стих 29: I am a brother to dragons, and a companion to owls.
Иов, понятное дело, жалуется на свою печальную судьбу, но в контексте массовой культуры ХХ века фраза обретает потенциал почти неисчерпаемый: драконам брат и совам товарищ!.. да любой автор фэнтези схватит такое, содрогаясь от страсти, и утащит в нору. Допустим, утащил, допустим, пришёл переводчик, считал, умничка такой, библейскую аллюзию, полез в синодальный перевод... и обмер, потому что там:

"Я стал братом шакалам и другом страусам". Иов, 30:29, всё точно.

Есть, конечно, церковнославянский вариант, туда и устремимся, но ничего утешительного не обретём:

"Брáтъ бы́хъ Си́ринамъ, дрýгъ же пти́чiй".

Сирины — это сирены Септуагинты, σειρήνων. Те самые, гомеровского образца: живут на прибрежных скалах, поют, завлекая мореплавателей, пожирают тела погибших.

Единства нет: в Вульгате "frater fui draconum", у Мартина Лютера в версии 1534 года "ein Bruder der Schlangen", но уже в Эльберфельдеровской Библии "ein Bruder geworden den Schakalen", то же и в большинстве новых европейских переводов.

Кто ж там в оригинале-то?..

А в оригинале там крокодил.
То есть, нет: крокодил это теперь, в современном иврите — трогательный гугл-переводчик выдал мне "брат был крокодил", я всплакнула, — а кто он был в Ветхом Завете, сказать сложно, потому что а). выл (Мих 1:8), б). рыскал в руинах царских дворцов (Исайя 13:22, Иер 10:22), в). жил в море (в Псалмах), г). глотал людей целиком (Иер 51:34), д). кормил детёнышей молоком (Плач 4:3)... здесь мы сходим с ума и прекращаем попытки угадать зверька.

Что нам говорит по этому поводу Гезениус:


"Иногда, — пишет осторожный Барнс в комментариях к библейским текстам, — это слово, в различных формах, может означать "шакал или сирена" (шакал или сирена, этого уже достаточно для счастья — q_s), но ещё оно означает "большая рыба, кит, морское чудовище, дракон, змей".
Змей, чудище морское, крокодил — но иногда шакал... о, как я люблю это переводческое: здесь — шакал (букв. крокодил, ядовитая змея).


Про то, что совы — не то, чем кажутся, смешно и вспоминать.
Тем более, что никаких конкретных птиц в оригинальном тексте, как выясняется, нет, а есть птицы, издающие громкие вопли — "дочери стенания"! — и обитающие при этом в пустынных местах. Ну, совы, ну, страусы. Кричат?
Чего же вам ещё.

( Разве что досужих разговоров и дурацких гипотез?.. )

Есть у меня любимая история про трудный хлеб переводчика.

В некотором тексте персонаж вытаскивал из сундука со старым театральным реквизитом серьгу алого стекла, принадлежавшую, предположительно, даме с бурной биографией, которую знаменитый художник писал, в том числе, и в этих серьгах, и иронически цитировал из Притчей Соломоновых в Библии короля Иакова:

— Who can find a virtuous woman? For her price is far above rubies.

Загвоздка, однако, в том, что в синодальном переводе — жемчуга.
И как быть? То ли быстренько переделывать серьгу в жемчужную, но это разрушает текст, портрет в красном — существенная деталь, то ли плюнуть на библейские аллюзии и оставить рубины, воспользовавшись всегдашним костылём — прим. перев.

Больше всего мне сейчас нужна была бы таблетка, гарантированно усыпляющая часов на шесть-семь — а лучше выключатель где-нибудь за ухом.
Но раз не дают, надо искать какие-то пути спасения.

В такие минуты я очень кстати вспоминаю, что люблю Рамо.
То есть, я его всегда люблю, но когда особенно надо — вот он, Жан-Филипп, словно в первый раз встретились.

Сегодня пусть будет богиня Глупость во всей красе к профессиональному праздничку, раз уж в ночь на дурака не уснуть.



А вот тут она, "Платея" с Минковским, лежит целиком, вдруг кому.

Изначально мы хотели просто спросить знающих людей про некоторые растительные объекты вокруг.
Потому что гибискус — знаю, франжипани, она же плюмерия — знаю, бу-ген-вил-ли-ю, в общем, тоже знаю, хотя и не всегда могу выговорить, а вот это, вот то, что такое?..

Вот этот ацтекский мозг на пальме?..



Это, с гремучими ягодами, которыми усыпаны все дорожки?..



А потом оказалось, что на соседнем острове есть сад орхидей.
Я вообще-то орхидеи не люблю, они мне неприятны и подозрительны, я вспоминала "орхидейную лихорадку", пересказывала Коту Уэллса про орхидею-кровопийцу, но ползла, как целеустремлённый безумец, по газону, испекаясь в процессе, и фотографировала, фотографировала... пока не позеленело в глазах.

( Очень много орхидей, больше ничего. )

Месяц дома не была — получи с утра укоризненную железную женщину в телефон и беги до банка платить двадцать восемь рублей прописью.
У банкомата же в очереди стоят две прелестные девы, из тех, каким без шапок холодно, а в шапках обидно.

— ...а ты не хочешь, что ли? — спрашивает одна.
— Да нет, я хочу, — отзывается другая. — Просто я не хочу, чтобы было, как я хочу, понимаешь?..

И кто тут говорил, что весны не дают?

Рассказывал человек, как во время летней отработки их, девятиклассников, послали выносить старые контрольные и самостоятельные. Донёс стопку папок из кабинета биологии до крыльца, оступился, папки рассыпались, выпал листок с нарисованным цветными карандашами цветком и подписью нетвёрдым детским почерком:

— Под Солнух.

Завтра, бог даст, я уеду. Какое-то время на комментарии и письма отвечать не смогу.
А вы будьте умницами и не болейте.

Тем, кто празднует именинника нашего, вот тут дают полную запись концертного исполнения "Фарамондо".

Ну, и тех, кто себя ощущает защитником, тоже с праздником.

Всегда ваш дракон-генделепоклонник, медсестра запаса.

Как всякий странствующий энтузиаст, я внимательно присматриваюсь к попыткам упорядочить мир в стиле люди-делятся-на.
Делятся люди, если вдуматься, исключительно на человеков — много, не собранных из самых разных деталей и черт, а получающихся в переплавке, взаимных рефлексах и резонансах оных, но есть что-то необычайно манящее в идее конечности этих самых черт и деталей, более того, в их ритмической повторяемости. Если — то, чай-собаки. Будто мир прорастает из немногих символов, и всякий раз черпает оттуда же, и мешок всё не пустеет.
Опять же, конструктор и кубики.

Стратификация, опять же, войнушка. Подели мир на кошатников и собачников, чаепивцев и кофепивцев, явится лёгкость выбора, пусть в малом.

В любом проведении черты, это я помню из любимых китайцев, есть элемент борьбы с хаосом — даже если черта разграничивает, она объединяет в классификации: то бегали каждый сам по себе, то вдруг выстроились осмысленным порядком. И, конечно, есть некоторая красота в самой афористичности формулировки, в чётких краях, без бормотания, неряшливых скобок и крошками по тексту рассыпанных сносок.

Люди делятся на. Гхм.

( Пауза, вдох )